Спектакль как комментированное чтение
Комментированное чтение – это один из приемов в методике преподавания литературы. Ученики читают по очереди текст художественного произведения и вместе с учителем разбирают прочитанное. Старый, а может быть, даже устаревший метод, но до сих пор весьма эффективный. К чему это я? Попробую объяснить.
Спектакль мастерской А. Праудина по повести А.Чехова «Моя жизнь» обозначен как «учебная работа». Может быть, это действительно учебный разбор любимого режиссером чеховского материала. А может быть, и определение жанра, даже стиля спектакля, его эскизности, незаконченности…
Действие снабжено разными, как сейчас любят говорить, интермедиальными средствами. Активно задействован экран – как дополнительное нематериальное, но имеющее быть пространство. И как средство психологического параллелизма: серое небо, дождливое небо, голубое небо – в зависимости от настроения. И как своего рода оценочное средство по отношению к некоторым персонажам. Ну и как присутствие демиурга/режиссера. Сам Анатолий Аркадьевич появляется на экране и объясняет природу и значение учебных, экспериментальных работ актеров в театре. Несмотря на то, что вскоре он «отключен от микрофона», кажется, что все равно незримо присутствует там за экраном. (Честно говоря, я очень удивилась, когда живой Праудин вышел на поклоны).
Действие спектакля разворачивается сразу в нескольких смысловых плоскостях, в нескольких пространственно-временных измерениях, которые сложно и странно взаимодействуют друг с другом.
В середине маленький помост – сцена, где происходят актерские «пробы», подходы к той или иной сцене будущего спектакля. Справа стулья для актеров. На возвышении отдельный стул для режиссера. Рядом столик – за ним сидит помощник режиссера. Слева мастерская, где сложены куски какого-то макета, и человек в замызганном халате что-то вырезает из дерева.
Этот театральный мирок, организующий весь спектакль и взятый из повести Чехова, из любительского театра Ажогиных (эпизодические персонажи повести), – единственное культурное место в городе. Режиссер (Валерия Павлюк), грохоча высоченными каблуками красных туфель, взгромождается на свое место… И мир (настоящий? литературный? театральный?) оживает. Звучат первые строчки повести Чехова: актер – он же начальник главного героя (Игорь Рудаков) по книжке, – не снимая темных очков и едва стянув наушники, произносит первую реплику.
Так перед зрителем разворачивается что-то вроде театральной репетиции, театральной «кухни», из которой потом возникает иллюзия жизни – спектакль. Другой актер, он же главный герой, он же повествователь, Мисаил Полознев (Владислав Кричмарь), начинает действие. Поскольку часть актеров упорно не ходит на репетицию (привет из «Театрального романа» М. Булгакова), в качестве отца Мисаила, архитектора Полознева-старшего, пробуется подсобный работник Андрей Иванович Редька (Алексей Елхимов). Его герой перенес инсульт, лицо перекошено, одна рука заложена за спину, он в гневе и в своей правоте кричит на сына, который не хочет поддерживать семейную честь, а хочет заниматься физическим трудом. За сестру Мисаила (тоже из-за отсутствия актрисы) читает текст помощник режиссера (Анжелика Валова). И тут вдруг зритель начинает понимать, что актеры, разыгрывающие повесть Чехова, почему-то носят имена героев повести Чехова: Мисаил, Редька, Клеопатра, инженер Виктор Иванович Должиков.
Так возникает «мерцание» между жизнью, театром, театральным материалом. Эта граница будет стираться в течение всего спектакля и к концу, кажется, исчезнет совсем. Благодаря этому своеобразному приему Праудин вводит прием «эпического театра» – переключение, что должно сбивать «пафос» происходящего на сцене. Таким переключением становятся замечания режиссера. Например, она недовольна пробами отца Полознева и сама решает исполнить эту роль, тем более что современный театр позволяет такие вольности. В другой раз она обращается к осветителям или к актерам, которые пропускают свой выход. Сами актеры врываются в действие, они хотят попробоваться в той или иной сцене.
Так в спектакле появляются две Маши, которые каждая по-своему проживают период влюбленности и разочарования. Первая (Татьяна Наумова) появляется как некое туманное декадентское видение перед Мисаилом, когда он приходит к Должикову просить должность. Вторая (Вероника Львова) осмысливает деревенскую идиллию, которая заканчивается тяжелой тоской. Потом опять пробуется первая (более воздушная, что ли) Маша, а потом опять вторая – уже на экране, жующая кусок мяса, проговаривающая свое письмо неудачливому супругу.
Мир в спектакле нецелостный, фрагментарный, прерывистый, неспокойный. Вот Мисаил приходит к Редьке просить взять его в маляры, тот дает ему замызганный халат и пачкает краской лицо. Вот в действие врываются выступления блогерши Анюты Благово (Олеся Цой), обращенные к «дорогим девственникам и девственницам». Вот доктор Благово (Руслан Васильев), такой импозантный, с наброшенным на плечи свитером, поверх головы очарованной им Клеопатры разглагольствует о высоком человеческом предназначении. Вот вторая Маша раскрывает пустой чемодан и рассказывает о своей сельскохозяйственной библиотеке, а первая Маша, показывая сельскую идиллию, надевает на себя и Мисаила буколические веночки из сена.
Эту безумную чересполосицу усиливают характерные для Праудина гротескные образы. Так, комическая троица – генеральша Чепракова (Антонина Конева), ее сын-алкоголик (Юрий Коннов), ее любовник Моисей (Евгений Клюев) – не люди, какое-то недоразумение, обмениваются не словами, а звуками: писком, ревом. Богатый и всесильный инженер Должиков – тоже не человек, а небожитель. Может быть, поэтому он предстает перед Мисаилом на экране, в облаках, принимающим душ. Характерным жестом щелкает пальцами куда-то вверх, чтобы подавали воду. Кому бы это?
Все эти люди, считающие себя интеллигенцией, людьми духа, засоряют пространство вокруг себя бесплодными мечтами, пороками, эгоистичными желаниями. Хаотизируют мир. Только слева в своей мастерской сидит Редька и терпеливо вырезает что-то из дерева, а затем и Мисаил начинает терпеливо красить игрушечный домик или вырезать что-то из дерева.
Актеры к концу прорастают в своих персонажей. Одни устремляются в облака, другие продолжают вести свою скотскую жизнь (к слову сказать, одно от другого мало отличается), а постаревший Мисаил (ставший похожим на Редьку, поэтому Алексей Елхимов) на очищенной сценической площадке выстраивает объемную модель провинциального города с серыми домами, с железной дорогой, с церковью – цельный мир для людей. И библейскому «все проходит» противостоит чеховское «ничего не проходит». Все, что было, хорошее и плохое, остается с нами. Это финал спектакля – печальный, но светлый.
Несмотря на то, что режиссер спектакля очень сильно купировал текст Чехова, приспосабливая к своим художественным целям, все равно создается ощущение медленного чтения повести с разными вариантами прочтений отдельных эпизодов. Это комментированное чтение для зрителей. Вот только возникает одна проблема: чтобы понять и принять этот спектакль, нужно хотя бы прочитать повесть Чехова «Моя жизнь», что трудно ожидать от современного зрителя. Может быть, поэтому Игорь Рудаков заканчивает театральное представление словами «Ничего не понимаю!».
Ольга Журчева // «Свежая газета. Культура». № 8 (253), май 2023