О небеса! О, мой отец незримый!
Что я могу? Поведайте мне, братья!
О ты, глубокомудрый Океан!
Я вижу на твоем челе суровом
Печать раздумья. Помоги же нам!
Джон Китс «Гиперион»
Очень трудно начать разговор о спектакле «Солярис», на премьере которого я была 11 сентября в Самарском театре юного зрителя «СамАрт». С одной стороны, это культурное мероприятие, которое сопровождалось разного рода дополнительными познавательными бонусами о нашей планете и освоении космоса. С другой стороны, спектакль производит такое впечатление, что писать о нем, просто как о событии культурной жизни даже странно.
Наши горизонты ожидания от «Соляриса» связаны в первую очередь с фильмом Андрея Тарковского, даже более, чем с романом Станислава Лема. Покрытая мыслящим Океаном планета, «понять которую труднее, чем всю остальную Вселенную», и трое землян, запертых на исследовательской станции. Каждый из них прилетел сюда со своей тайной — страшной или стыдной. Каждый из них расплачивается за нее, ибо Солярис оказался «живородящим» Океаном (не зря в польском оригинале планета носит женское, а не мужское имя).
Черный кабинет с отражающими поверхностями, множество компьютерных столов и мониторов, книги, папки, раздвигающиеся со световыми сигналами двери – все это заключено в «клетку» черного металла. Ожидаемая ассоциация с пространством гипотетической космической станции. Захламлённость сцены книгами, папками, бумагами, канцелярскими принадлежностями и объемными контейнерами – скорее напоминает смесь офиса с кабинетом ученого. Действие спектакля будет происходить только здесь, в этом месте, к которому будет привязан главный герой, да и все остальные персонажи реально или виртуально будут сюда стремиться.
Психолог Крис Кельвин (Алексей Елхимов) – в полном смысле этого слова является в спектакле протагонистом. Он все время на сцене, он максимально статичен, не встает с компьютерного кресла, на нем перемещается по сцене. Он проговаривает большую часть текста за себя и за автора. Таким образом, мы видим сложившуюся ситуацию – от краткой истории изучения Соляриса до актуальных событий, проходящих перед нами – глазами Кельвина.
Первое действие разворачивается как детектив или сюжет фильма ужасов – зритель предчувствует нечто ужасное и даже видит это ужасное (ужасное, потому что непонятное).
Из трёх учёных один, находившихся на станции, Гибарян несколькими часами ранее покончил жизнь самоубийством. Второго, Снаута (Павел Маркелов), зритель видит на мониторе с расцарапанным лицом в состоянии глубокой депрессии на грани помешательства. Третий, Сарториус (Алексей Меженый) в состоянии похожим на столбняк, заперся в лаборатории и никого не впускает. После личной встречи Криса Кельвина со Снаутом выясняется, что на станции появились некие странные человекоподобные существа-фантомы и вступили в какие-то сложные взаимоотношения с экипажем. Эти существа появляются в каюте Кельвина: призрачно-гротескные фигуры женщин, двухметровая эфиопка, гигантский младенец (Лада Добрянина, Виктория Максимова, Мария Тимофеева, Алина Цикунова). После них остаются разбросанные бумаги, ужасные мягкие игрушки – заяц с оторванной головой, огромный медведь с оскаленными клыками и забрызганный краской как кровью, какой-то неведомый плюшевый монстр.
Судя по некоторым признакам, можно понять, что Океан материализует в виде фантомов страхи членов экипажа, их «скелеты в шкафу», а, возможно, и фантазии, неприятные или аморальные. Кельвину Океан посылает его возлюбленную Хари (Вероника Львова), которая за десять лет до описываемых событий покончила с собой. Страх и стремление к сопротивлению чужой неведомой силе владеет персонажами в первом действии.
Кельвин-Елхимов стягивает на себя все внимание: он ведет повествование и он – главный герой. Он задает ритм спектакля, он «настраивает» интонацию каждой сцены, тонко чувствует и передает своим партнерам нерв событий. Снаут-Маркелов кажется наиболее потрясенным перенесенными впечатлениями, уязвимым, нервным и эмоционально подвижным. Он больше всего меняется внешне: сначала испуг, затем смирение, рефлексия. Хари-Львова поначалу кажется скованной, Кельвин не знает, что от нее ждать, она сама этого не знает. Но постепенно попадаешь под обаяние мелодичного высокого голоса и ритма ее движений.
В какой-то момент происходящее на сцене начинает напоминать античную трагедию: все события происходят как бы за сценой – о них рассказывает Кельвин. А вот рефлексия этих событий, их оценка, осознание становится предметом для драматической игры. Это создает определенное напряжение между нарративом и действием и по-своему завораживает.
Во втором действии герои в большей степени смиряются с присутствием фантомов, приспосабливаются к ним, находят с ними общий язык, но и сами фантомы «вочеловечиваются». И только Кельвин переживает какой-то внутренний надлом. Его Хари мыслящее существо, она понимает свою нечеловеческую сущность и несамостоятельность: «Я не человек, а инструмент». Они живут какое-то время в состоянии экзистенциального ужаса неизбежности конца любви, да и самой жизни. Хари не сможет жить на Земле, а Кельвин не выживет на Солярисе.
Снаут выполняет функции резонера: он комментирует происходящее на станции Кельвину и зрителям, вдруг появляется не в своей обычной одежде, а в школьном костюме с перевязанной разбитой коленкой, очевидно, благодаря своему фантому погрузившись в прошлое, в детство. Именно он неожиданно говорит Кельвину, что может быть «Океан желает нам добра и хочет нас осчастливить»? Эту догадку отчасти подтверждает и письмо Гибаряна (Сергей Макаров), оставленное Кельвину. Выразительна и фантастична сцена, когда появляется его лицо на мониторе (он проговаривает товарищу все, что с ним произошло) и одновременно проступает, надо понимать, на поверхности Океана в изморози с прильнувшей к нему чернокожей женщиной. Гибарян в конце письма, произносит, что ему не так уж плохо здесь.
Очевидно, Океан проникает не только в тайные пороки, но и в потаенные желания людей, пытаясь компенсировать им нереализованное.
Пока Кельвин пытается найти выход и решить, как сохранить Хари, она решает освободить его от тяжкого морального выбора, и сама в тайне от возлюбленного соглашается на аннигиляцию.
Режиссер, как ни странно, не завершает спектакль трагической гибелью сначала Хари, потом Кельвина, хотя словами это проговорено. В финале на сцену выходят Сарториус со своей женой-мусульманкой и дочерью, Снаут со своей мамой, к Кельвину выходит Хари. Звучит знаменитый диалог Кельвина и Снаута «о несовершенном или ущербном боге, единственном, в которого он был бы склонен поверить», где Снаут высказывает предположение, что богу только предстоит родиться во Вселенной, и Солярис вполне может быть его «колыбелью». И вслед за этим, очевидно, должна произойти «космизация» того хаоса, который пережили герои: приводятся в порядок игрушки, появляются ведра, перчатки и швабры для уборки, подбирается бумага, складываются книги…
В финале спектакля на мониторах демонстрируется забавный мультфильм о сотворении мира и человека. В нем не происходит грехопадения, потому что Адам не захотел есть яблоко и повесил его обратно на дерево, и Бог оставил людей в раю. Неожиданная мысль о возможности обретения рая, наверное, противоречит мыслям о покорении космоса, но совсем не противоречит тому, что прежде чем установить коммуникацию между цивилизациями, хорошо бы найти людям общий язык друг с другом.
Ольга Журчева, Свежая газета. Культура